М.И. Еременко, Верные сыны Родины

ВЕРНЫЕ СЫНЫ РОДИНЫ

Вповалку лежали они на соломе в приземистой избе, небольшие заплаканные окна которой как-то боязливо и настороженно всматривались в тревожный мир. Фрон­товики отчаянно курили махорку. И в избе уже - хоть топор вешай: сплошная дымовая завеса.

Серой тоской сеется за окнами холодная изморось. Небо будто прогнило.

- Вот зима!-откликнулся кто-то в сердцах.- Ког­да-то в такую пору морозы аж трещали, а сейчас - грязь по колени. Раскисло, развезло. А еще - «фев­раль!»

- А возможно, - послышалось в ответ,- такая по­года и к лучшему: врагам нашим на погибель, а земле­дельцу - на урожай. Как думаете, товарищ сержант?

Виктор Ястребцов, помощник командира взвода, по­жал плечами.

-  Это бы нашего Кузьмича расспросить. Он с деда-прадеда хлебороб. Рассказывает, что и родился в поле, прямо под копной. Моя же биография больше по рабо­чей линии пошла.

Повернулся на другой бок, подсунул под голову пу­чок соломы и добавил:

-  Давайте, наверное, подремлем немного, война ведь долгая, а отдых короткий.

Тихо скрипнули двери. В избу вошел еще один. В за­брызганных сапогах, мокрой плащ-палатке. Ястребцов приподнялся на локоть.

-  Георгий, неужели ты? - порывисто вскочил и за­жал солдата-грузина в крепких объятиях.- Вот это так встреча! Выходит, война не только разлучает друзей, а иногда и сводит их тропки вместе. Ну, рассказывай про житье-бытье.

-  А что говорить? Весь народ воюет, Кавказ воюет и Беруашвили воюет. Из фашиста шашлык делает - вот и все.

Пришел как раз Мордвинцев - командир взвода раз­ведки.

-  Эге,- сказал с улыбкой,- у Георгия ничего не разузнаешь. Натура такая. Тихий, смирный, как застенчи­вая девушка. А на самом деле - горный орел. Отчаян­ный вояка и храбрый разведчик. Когда Днепр форсиро­вали - четырнадцать раз на резиновой лодке туда и обратно переплывал. Немец из пулеметов сечет, из ми­нометов сыплет, а он, знай, от берега к берегу курсиру­ет и боеприпасы подвозит. Командир дивизии заметил, спрашивает: «А что это за смельчак такой?» Ему до­кладывают: мол, так и так, Георгий Беруашвили. Там же, на берегу Днепра, сам комдив приказал представить солдата к награде. Вот каков наш Георгий!

Беруашвили переступает с ноги на ногу, смущенно опускает глаза, будто провинился в чем-то.

-  Ну, хорошо,- Ястребцов ему.- Устраивайся бы­стрей и отдыхай. Еще будет время наговориться.

А на рассвете - приказ: выбить фашистов с окраины села Босовка.

По тонкому льду реки, разделяющей село попо­лам, бойцы перебрались на правый берег и вступили в жестокую схватку с врагом. Бой длился почти до само­го вечера, гитлеровцы засели в окопах около кладбища. Наставили вокруг пулеметы. И попробуй подойти, когда они на пригорке, а наши - все низом, в ложбине. Пули густым градом сыпятся вокруг - головы не поднимешь. Спасибо, артиллеристы выручили...

Потом письмоносец прибежал. Сумка - вся пулями иссечена. Не видит.

-  Смотрите,- протягивает газету,- Георгию Беруа­швили присвоено звание Героя Советского Союза!

Молчат бойцы. У каждого в горле будто комок за­стрял. Тогда у Мордвинцева, командира взвода развед­ки, с тяжелой болью вырвалось:

-  Нет уже Георгия нашего... Похоронили. Ястребцов взял у письмоносца газету. Молча, тревож­но. И только погодя выдавил мучительные слова:

-  Вот так нес боец через фронты тяжелую солдат­скую ношу, воевал и даже не знал, что он герой.

А вокруг клокотали гневом старые гайдамацкие до­роги. Кровавые зарева пожаров подпирали небо над Кобзаревой землей. И давние слова Тараса были злобо­дневным призывом к борьбе против злого глумления: «И злою вражьей кровью волю окропите».

...Виктор Ястребцов обессиленно присел на дно око­па. Размечтался. Думал ли он когда-нибудь, что свои луч­шие молодые годы придется бросить в жестокую, нена­сытную пасть войны?

Между Москвой и Ивановом есть небольшая станция Нерль. Там и родился он в семье железнодорожного ве­совщика. Вскоре Ястребцовы переехали в село Митяково, что в Ивановской области. И здесь несчастье: умер отец. А в семье - семеро детей. Где уж там одной ма­тери справиться! Разошлись старшие по заработкам. В такие годы Виктору бы еще в поле в чурки играть, а он нанялся пастухом. За еду и одежду. Потом подал­ся лучшую долю искать. И пекарем пришлось быть, и топором и лопатой орудовать на лесозаготовках и тор­форазработках.

В последний предвоенный год в армию призвали. По­пал в кавалерию. Конь у Виктора - как огонь. В руке - сабля звонкая. И солнце на ней золотыми искрами свер­кает... Так и встретился с фашистом в первые дни войны. Потом лошадь - осколком в грудь. А у самого все в галазах померкло вдруг и перевернулось.

Уже трижды из него осколки и пули извлекали. И три­жды сержант Ястребцов возвращался на передний край.

Воюет Виктор. Воюют где-то и братья его - Петр, Алексей, Аркадий. А мать с нетерпением ожидает из­вестий от каждого.

Пошарил в карманах. Прижал кусок бумаги к авто­матному прикладу, и огрызок карандаша запрыгал по белому листу.

«Добрый день, дорогая мама! Шлю я вам низкий, сердечный привет красного командира и много пожела­ний хорошей жизни. Мама, передай привет сестрам и родным, знакомым девушкам и ребятам.

Мама, сейчас уже гоним немцев на запад.

Дорогая мама, служба моя проходит очень хорошо, не знаю, как будет дальше. Может быть, придется уви­деться... А пока что - до свидания, остаемся добивать немцев, а вам желаю хорошей жизни...»

Медленно тянутся суровые фронтовые будни. Но на войне и тревога и радость рядом ходят. Наступил и тот долгожданный день, когда солдаты на радостях подбра­сывали вверх шапки, обнимали и целовали друг друга. Это же им, богатырям земли советской, салютовала Москва из 224 орудий двадцатью артиллерийскими зал­пами. Салютовала мать-Отчизна своим доблестным вои­нам в ознаменование разгрома фашистов, окруженных в районе Корсунь-Шевченковского. Там уже утих грохот боя. Там уже нашли скрюченный труп генерала Штеммермана. А здесь, в районе Лысянки, еще шли ожесто­ченные бои. Не выручив окруженных, вояки генерала Хубе сейчас сами спасались. Несмотря на многочислен­ные жертвы они бешено рвались сквозь заслоны смер­тоносного огня, лишь бы только унести отсюда свои никчемные души.

Особенно тяжелые бои разгорелись в полосе наступ­ления 350-й Житомирской стрелковой дивизии, встретив­шей упорное сопротивление врага. Уже вторые сутки первый батальон 1178-го полка, наступая на главном на­правлении, пытался перерезать дорогу между селами Босовка и Яблуневка, так как именно она была единствен­ным путем отхода гитлеровцев.

Несколько дней тому назад начался свирепый буран. Завеяло, замело вокруг. Бойцы бродили по колена в снегу, непрерывно атаковали вражеские позиции. Но фашисты цепко держались за этот клочок земли...

В высоком небе печально замерцали звезды. Холод­ные сумерки, словно крадучись, опустились на землю. Расползались ложбинами и оврагами, прятали в свои крепкие объятия весь простор до самого горизонта, да­же там, где еще недавно виднелось большое багровое солнце, словно кровавая рана солдатская. Медленно угасал тревожный день, и черным трауром ночи покры­валось заснеженное поле.

Стрельба утихла. Напряженная тишина легла вокруг. Немая и суровая, как взведенный курок. От тяжелого сражения утомились орудия. Утомились бойцы. Утоми­лась земля, растерзанная бомбами и снарядами. Только не будет передышки. Не будет сна. Это знают солдаты. Знают, что эта вот изменчивая тишина в любое мгнове­ние может встрепенуться испуганно, расколоться попо­лам, рассыпаться вдребезги. Тревожно вспыхнет ракета, и над расстрелянной тишиной, затоптанной в снег сол­датскими сапогами, тяжело и гневно вздохнут орудия.

Отчаянные пулеметы и автоматные очереди подхватят жестокую песню войны.

Сержант Ястребцов снимает каску и рукавом вытира­ет вспотевший лоб. Хочется пить. Как хочется пить! А горло будто из жести: так пересохло. Хотя бы глоток воды... Виктор достает с бруствера горсть снега и жадно сосет жесткими, пересохшими губами. Только теперь почувствовал, как обессилел. Тело отяжелело от утомле­ния - будто налитое свинцом. Неудивительно, ибо по­сле боя снова бой. Еще более яростный. Еще более же­стокий...

Тяжелый день остался позади, а Виктору еще и до сих пор слышались автоматная трескотня и сердитые взрывы снарядов. Слышалось бряцанье гусениц «тигров» и полный отчаяния крик гитлеровцев в черных эсэсов­ских мундирах. Семь раз поднимался батальон в наступ­ление семь раз отражал вражеские контратаки. Падали фашисты, подкошенные пулями. Падали и наши бойцы.

Со стороны кто-то подполз к окопу.

-  Як тебе, сержант. Огонька бы мне... Дыма за день хоть и наглотался немало, но без папиросы, ба­тенька мой, дела плохи.

Конечно же, он - Кузьмич. Так его в третьей роте величают, как самого старшего среди бойцов.

-  Тебе, сержант, хорошо,- начинает Кузьмич.- Сколько того окопа надо! Сюда-туда махнул лопатой - и есть. А я уже, батенька мой, как стану долбать, то получается не окоп, а целый погреб. Как видишь, бог ростом не обидел - на двоих хватило бы. В селе меня так и называли: Каланча. Ну, дома еще ничего. А как война началась - целая морока. Хотел в кавалерию - не взяли. В танкисты - не пустили. Говорят: так ты ж как сядешь на коня, так ноги по земле будешь воло­чить. А в танке не поместишься - габариты не те.

Накрылись вдвоем шинелью. По очереди жадно за­тягиваются одной самокруткой.

-  Тут такое дело,- Кузьмич пыхтит папиросой.- Ну вот мы сделаем здесь «капут» фашисту. Как тогда по­смотрит командир полка Барбасов, когда подойду я к нему и скажу: так и так, товарищ подполковник, от­пустите на один день. Интересно, отпустит или нет? Это же мои родные края! Из-под Корсуня я. Много мне не нужно - всего один день: лишь бы узнать, жива ли, здо­рова семья.

Вскоре бойцы первого батальона снова приступают к штурму дороги. Ползут заснеженным полем. Уже не­далеко. Немножко, еще немножко подползти, потом вихрем пронестись через вот этот кусок поля - и вся вражеская оборона полетит вверх тормашками.

И тут команда - как выстрел:

- В атаку-у!

- За мной! Вперед! - первым выпрямился Ястреб­цов. Левее от него бежит Кузьмич. Дальше еще и еще... И будто гневная и мощная волна девятого вала, уже весь взвод мчится за сержантом. Немного... Еще немного.

Но вот навстречу - кинжальный огонь крупнокали­берных пулеметов. Гитлеровцы бьют из двух дзотов. И ничем их оттуда не выковыряешь. Сколько уже раз из-за этих дзотов захлебывались атаки батальона.

Снова бойцы отползают назад. А за ними - «тигр» черным чудовищем. Крутанул от дороги и летит напря­мик туда, где ребята с пулеметом устроились. Хрустнул пулемет, как щепка... Кто-то под него гранату? Не попал. Вторую!.. Только пламя блеснуло под днищем, а он прет­ся к окопам. Тут орудийники по нему - бронебойными. Грохнуло внутри - и танк застыл, окутанный дымом и пламенем. Немного дальше - грузовик кверху колеса­ми. Весь обгоревший. За ним - еще один. Вокруг раз­бросанные остатки разбитых возов.

Сражение то затихает, то вспыхивает с новой силой. Приближается утро. Так встречает Виктор Ястребцов еще один свой фронтовой день - 2 февраля 1944 года.

Первому взводу передали приказ: блокировать вра­жеский дзот и захватить дорогу. Батальон готовится к атаке.

Ястребцов переползает от воронки к воронке, от око­па к окопу. Всматривается в суровые, почерневшие лица боевых побратимов.

- Задача, братцы, сложная. Сами понимаете. Но чем дальше вперед, тем ближе к победе.

- Если надо,- значит, надо. Не первый день на вой­не.- Молодой солдат со шрамом через все лицо под­нимается с глубокой бомбовой воронки и осторожно, по-пластунски ползет по глубокому снегу. Ползет напря­мик к дзоту. Но вот на полпути он стремительно поднимается на колени, обхватив голову обеими руками. Кач­нулся и упал навзничь. И второй не дополз...

- Разрешите мне попробовать.- Во рту у Кузьмича крохотный окурок - губы обжигает, а он, знай, высасы­вает из него последний дымок.- Я, батенька мой, мимо того холма проберусь,- показывает автоматом.- Да и практика у меня немалая, ибо за войну больше прополз, чем ногами прошел.

Долго тянутся напряженные, тревожные минуты.

Кузьмич подползает почти к самому дзоту. Сцепив зубы, за ним молча следят бойцы. Вот видно, как он мед­ленно поднимается на колени, заносит над головой про­тивотанковую гранату. И в то же мгновение по нему ударила пулеметная очередь. Граната - из рук. Огонь и дым над упавшим телом солдата...

Виктора Ястребцова будто ножом резонуло. Прямо по сердцу. Нет Кузьмича... А ему так хотелось после сражений домой заскочить. Хоть на один день. Не по­счастливилось...

Падают бойцы. Умирают бойцы. А проклятый дзот стоит. И сколько он там еще смертей приберег?

Сердце стучит в груди тяжело и гневно. Мысль на­пряжена. Как же дальше? Виктор видит перед собой только клочок поля и неприступный приземистый дзот. Молча переползает через комья земли, вывернутой тя­желым снарядом, и будто ныряет в глубокий сугроб. Шершавый холодный снег прогибается под пружинистым телом. Медленно, осторожно ползет Виктор, метр за мет­ром. Дальше. Еще дальше. А время словно останови­лось, перестало существовать. Сколько уже прошло - пять, десять минут или, может быть, целая вечность? И путь кажется таким длинным, почти бесконечным.

Слева ударили пулеметы. «Наши! - мелькнула до­гадка.- Бьют по дзоту. Спасибо, ребята!»

Через нейтральную полосу искалеченного бомбами и снарядами поля ползет Ястребцов один в неизвестность и белую вьюгу. Он знает: там, позади, видят каждое его движение, надеются на него. Значит,- вперед, Виктор! Не останавливайся. Уже близко. Еще немного... Еще.

Сержант неслышно подползает к дзоту. Вот уже ви­ден черный ствол пулемета. Размахнулся и со всей силы метнул противотанковую гранату в черную пасть амбра­зуры. Потом - вторую! Грохнул взрыв - и пулемет буд­то подавился.

Виктор поднялся на ноги и, радостно потрясая автоматом над головой, крикнул на все поле:

- Товарищи, братцы, вперед!

Вдали замелькали фигуры в белых маскхалатах.

Но вдруг - что это? Злорадно зататакал пулемет из второй, незамеченной им амбразуры. Пулемет ударил прямо в гущу батальона, поднявшегося в атаку. Встрепе­нулся Виктор. К подсумкам - нет гранат. В карманах - тоже пусто. И здесь будто какая-то могучая, непреодо­лимая сила подхватила его и бросила вперед. Прямо на амбразуру. Мертвой хваткой ухватился за горячий ствол пулемета - и свет погас в глазах.

Так в неполные двадцать пять лет Ястребцов Виктор Иванович своим горячим сердцем закрыл амбразуру вражеского дзота, повторив героический подвиг Алек­сандра Матросова.

Батальон грозной лавиной поднялся в атаку. Не было уже такой силы, которая могла бы сдержать его наступ­ление. И понесли воины сквозь сражения и фронты свет­лую и немеркнущую память о своем друге - Герое Со­ветского Союза. Понесли величественно и гордо, как знамя, зовущее к мести жестоким врагам, к борьбе и победе.

 Четырех сыновей благословила Ястребцова Анастасия Николаевна на великую битву за родную землю. И че­тыре похоронные получила. Спят ее сыновья под суро­выми обелисками, где от ранней весны и до поздней осени пламенеют цветы, словно горячие капли солдат­ской крови.

Молчаливые обелиски на могилах - это не только честь павшим героям. Это суровое напоминание живым о том, какой ценой добыта сегодняшняя радость. Доро­жите же ею, люди!

Write a comment

  • Required fields are marked with *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.
 
 Последние фотографии Леонида Горбенко

   Леонид Горбенко с друзьями в день своего 70-летия
24.12.
2011
Открыт памятникНа старом кладбище увековечен образ первого всенародного губернатора
10.08.
2010
Батяня ушёл из жизниЕго преждевременная кончина стала тяжелой утратой
10.07.
2010
Реабилитирован. Решение суда вступило в законную силу С благодарностью и наилучшими пожеланиями судьям
30.01.
2010
Леонид Горбенко награжден медалью Совета Федерации 70-75% предложений Парламента отправлялись из Совета Федерации на доработку. Сейчас все там единогласно