Б.Н.Полевой, В наступлении (из дневника военного корреспондента)

КАЖЕТСЯ, ЗАВЕРШИЛОСЬ...

Б.Н.Полевой, В наступлении (из дневника военного корреспондента)1-й и 2-й Украинские фронты в это время наступали навстречу друг другу. Боевым рукопожатием воинов частей этих фронтов завершилось окружение корсунь-шевченковской группы. «Группа» превратилась в «ко­тел». Разведчики, явно избегая преувеличения, говорят, что в «котле» этом зажаты около десяти дивизий и од­на эсэсовская бригада «Валлония».

Эта операция уже получила в штабе официальное название «Корсунь-Шевченковская» - от города того же названия, оказавшегося сейчас в центре вражеско­го плацдарма,- и первый этап этой операции, веро­ятно, уже завершается.

Встречные танковые колонны продолжали свой путь: одна - на север, вторая - на юг. Так образовался как бы коридор, отделивший окруженную вражескую груп­пировку от основных сил приблизительно десятикило­метровой перемычкой. Коридор этот сейчас заполняет­ся нашими войсками - пехотой, казачьими частями. Стенки его укреплены артиллерийским заслоном, наце­ленным и в середину «котла» и наружу, навстречу тем частям, которые противник, говорят, уже бросает на вы­ручку окруженным.

- Назревают Канны на Днепре, - говорит, потирая свои небольшие крепкие руки, полковник Лазарев, лю­битель исторических аналогий.

- Украинский Сталинград, - бросил сегодня в бе­седе с нами наш друг подполковник Вилюга.

Настоящая весна. Февраль еще только завязывает­ся, а днем уже жарко в шинелях. Но нам от этого не веселее. Все попытки добраться к образованному кори­дору в буквальном смысле слова увязают в этой перво­зданной грязище.

Автотранспорт вообще парализован. Единственная наша надежда - самолеты,- и те третий день не могут подняться с посадочных площадок. Рюмкин чуть свет начинает звонить на аэродром. Это стало для него чем-то наподобие утреннего намаза у мусульман. Он уже перезнакомился со всеми дежурными, знает их по име­нам, знает их симпатии, спрашивает о здоровье, но это, к сожалению, не помогает. Волей-неволей приходится «воевать» по карте.

Но в невыразимо тяжелых условиях бездорожья наступление продолжает развиваться. Бои идут непре­рывно, не утихая даже ночью. Боеприпасы в наступаю­щие части сбрасывают на парашютах с транспортных самолетов, доставляют на повозках, запряженных ло­шадьми и волами. И люди, да, именно люди тащат их на себе во вьюках. Танкисты в основном перешли на трофейный бензин. Все наступающие питаются за счет тех продовольственных складов врага, которые они за­хватывают в боях. Трофеи огромны. Бесконечные эше­лоны с пшеницей, мороженным мясом, с горючим - в прямом и переносном понимании этого слова.

Дорогой, кажется, не может пробраться ни одна ко­лесная машина, но, следя по карте, мы видим, как уменьшается, словно тая, площадь, занимаемая немец­кой группировкой Наши части как будто загоняют ре­зец в тело вражеской обороны, откалывают от него одно село за другим, потом берут фашистов под перекре­стный огонь и, наконец, подорвав волю к сопротивле­нию, атакуют, иногда даже с четырех сторон.

Оперативная идея окружения, являющаяся наибо­лее активной формой современного наступательного боя, воплощается в тактику и действия командиров всех родов оружия, решающих в этой операции свои от­дельные задачи.

Новость! Радостная новость! Сегодня освобожден приднепровский город Канев. Враг изгнан с горы Чернечей, на которой похоронен Тарас Шевченко.

Больше терпеть нет сил. На рассвете мы с Рюмкиным одеваемся потеплее и без особой надежды на успех, прямо целиной, через раскисшее поле, неся на каждом сапоге по пуду чернозема, бредем к полевому аэродрому. Иногда приходится останавливаться, наклоняться и вы­таскивать сапоги за ушки.

Палит солнце. Но нам все кажется темным, хмурым. И вдруг как будто молния вспыхивает. Что такое? Зна­комый тарахтящий звук. Звук, который нам сейчас дороже пения райской птички. Звук кукурузника, знаме­нитого самолета «У-2». Через мгновение из-за пригор­ка вылетает и он сам - милый, пестрый, неуклюжий и такой дорогой нашему сердцу самолет-связной.

Удача! Дьявольская удача! Забыв обо всем, бежим, точнее, ползем полем к самой взлетной площадке.

Командир эскадрильи капитан Иваненко, тот самый, с которым в холодный ноябрьский вечер мы без пропел­лера садились на случайный аэродром по пути в Моск­ву, увидев двух взволнованных корреспондентов, с улыбкой предупреждает все наши вопросы.

-  Самолет нужен? Знаю. Очень срочно? Не нужно слов - знаю. Начальник штаба приказал? Знаю. Осво­бодили могилу Тараса Шевченко? Также, представьте себе, знаю... И все-таки, товарищи, пока что ничего сделать не могу. Ждите.

Умоляем, настаиваем. Даже вежливо угрожаем. Ка­питан непреклонен. Да, он послал самолет в разведку. Поднялся будто бы неплохо. Вот если сядет благопо­лучно, нас выпустят. Стоя на крыльце полуразрушенно­го домика, смотрим с тоской, как солнце набирает высоту. За дверьми, прямо на соломе, лежат летчики в унтах, комбинезонах, в шлемах, также измученные вы­нужденным бездельем. Нетерпеливый мой собрат выпы­тывает у каждого из них в отдельности, а потом и у всех вместе, есть ли у нас шансы вылететь.

Я устраиваюсь на соломе и, опустив уши шапки, дремлю. Вдруг раздаются неистовые выкрики.

-  Самолет! Летим!- Рюмкин  танцует   надо мной какой-то дикий танец, «лейки» и «контаксы», которыми он обвешан, прыгают, будто амулеты на беснующемся шамане.

Знакомый уже нам летчик Алеша Мерзляков про­кладывает на карте маршрут. Мы потихоньку просим его сделать так, чтобы, вылетев на север, пройти коль­цом окружения и возвратиться с юга, словом, не только побывать на могиле великого Кобзаря, но и облететь всю группировку. Он боязливо оглядывается на Ива­ненко и молча кивает. Мы уже не раз летали вместе с ним, и его юному сердцу присущ репортерский азарт.

Долго, нестерпимо долго тарахтит по раскисшему полю наш самолет, не в силах оторваться. Потом тяже­ло, по определению Рюмкина,- как беременная муха, поднимается и летит. Летит...

Под крыльями плывет опаленная, израненная укра­инская земля. С небольшой высоты поразительно четко видны следы недавних боев, и по этим следам на земле, на десятки километров исклеванной снарядами, мина­ми, можно прочесть историю недавних боев, понять, ка­кими жестокими они были.

Зеленеющее поле возле села Кумейки вдоль и попе­рек, сколько охватывает взор, исчерчено двойными сле­дами танковых гусениц. Танки сходились, расходились, крутились в жестоком бою. Наши машины, прорвав­шись, давили вражескую пехоту, и сверху видно было, как их следы, будто карандашом на бумаге, перечер­кивали гитлеровские окопы. Видим дзот, совсем раз­давленный гусеницами стальной громадины, развернув­шейся на нем. Видим и наши танки, сожженные и под­битые. Да, и здесь победа далась дорогой ценой.

Сверху все это маленькое, игрушечное, и лишь при­вычка читать карту помогает понять, как грандиозно все, свершившееся сейчас на этом, по-весеннему мокром и зеленом, клочке украинской земли.

Чем ближе к Днепру, тем чаще и нагляднее следы вражеского сопротивления. Последние километры ле­тим над окопами, эскарпами, проволочными загражде­ниями, опутывающими поляны сосновых рощ, песчаные буруны, глубокие морщины оврага, над артиллерий­скими позициями, над буграми, над дзотами, венчаю­щими вершины курганов, возле рек.

Вот он - здешний бастион «восточного вала». Гля­дишь на него, и тебя поражает то, как прав был когда-то командующий, говоря, что в современной войне все эти «линии» и «валы» сами по себе ничего не решают. Сколько сил, средств, времени затрачено на создание всех этих сооружений, а маневренные, подвижные вой­ска на большой глубине обтекали все эти укрепления, и их гарнизонам пришлось отходить, спасаясь от окру­жения, возможно, даже не услышав артиллерийского выстрела.

А вот и сам Днепр. Его ширь привольно поблески­вает на солнце. А там, на горизонте, в глубоких морщи­нах крутого берега, вырисовывается невысокая шапка Чернечей горы, которая будто шагнула из толпы других холмов вперед, к самой реке. На этой горе, в серой мас­се голых деревьев, мы видим гранитный цоколь с брон­зовой статуей и белый дом музея с красной крышей.

Делаем над горой несколько кругов. Алеша приме­ряется, где сесть. Он большой мастер таких непредви­денных посадок. Мне рассказывали даже, что однаж­ды он сел где-то на большом огороде. Чтобы потом взлететь, пришлось разбирать забор. На этот раз он са­дился на узкую полосу шоссе, протянувшуюся у подно­жия горы, над Днепром.

Мой фотоколлега выскакивает из машины и снова пускается в свой шаманский танец, но замирает под удивленными взглядами бойцов. Группа солдат в ват­никах и ушанках толпой движется к лестнице, ведущей наверх, на гору. Две девушки в военных шинелях не­сут большой венок, сплетенный из хвои и украшенный цветами из деревянных стружек.

Вот она, гора, где по «Заповиту» похоронили Тара­са Шевченко. Ступеньки ведут наверх. Нескончаемый людской поток вытоптал их. За годы оккупации они за­росли бурьяном. Фигура человека, задумчиво сделав­шего шаг вперед, высоко поднята над горой. Широкий Днепр привольно выгнулся у подножия горы. Все это - и Днепр, и гора, и бронзовый Тарас - гармонично сли­вается в мощный образ приволья и силы.

Девушки донесли свой венок. Бережно кладут его на каменную плиту. Солдаты стоят без шапок, они очень утомились. Лица у них закопченные, осунувшие­ся. На сапогах, гимнастерках - глина. Оказывается, это депутация от части, которая утром, взаимодействуя с местными партизанами, заняла этот район, освободив могилу великого Кобзаря. Венок сделан наспех, сосно­вые ветки перевязаны веревкой. Но, думается мне, за много лет на гору Чернечу-место паломничества всего культурного мира - еще ни разу не приносил ни­кто такого дорогого венка.

Рюмкин здесь же расстреливает всю пленку и, дро­жа от нетерпения, начинает менять кассеты.

Просторный дом. музея пуст. Окна выбиты, речной ветер гуляет по комнатам. Толстый слой льда на полу.

Маленький черноволосый лейтенант, возглавляю­щий делегацию, вместе с нами бродит по комнатам. Он - киевлянин, бывал здесь до войны, и поэтому опу­стошение особенно угнетает его.

Выходим во двор и присаживаемся на ступеньки. Свежий ветер с Днепра насыщен запахом талого снега и бражным ароматом пробуждающейся земли. Погла­живая пушистые усы, которые кажутся приклеенными к молодому румяному лицу, лейтенант рассказывает о том, как была взята или, как он говорит, освобождена гора Чернеча.

Фашисты не разрушили могилу. Они осквернили ее. Когда фронт приблизился вплотную к Днепру и наши части заняли позиции на противоположной стороне ре­ки, фашисты затеяли одну из отвратительнейших про­вокаций: вырыли на холмах, соседних с тем, где поко­ится прах Шевченко, окопы и дзоты, а за Чернечей го­рой разместили свои батареи, которые с закрытых пози­ций, через гору, били по нашим войскам. Расчет был прост: вызвать ответный огонь и заставить нас самих разрушить могилу.

Ежедневно, с утра, батареи начинали обстрел. Они били упорно и настойчиво. Вражеский артиллерийский наблюдатель, даже не маскируясь, садился с телефо­ном в окне музея, из которого все наши подступы к Днепру были видны десятка на полтора километров, и корректировал стрельбу.

Несколько дней фашисты таким образом испытыва­ли наше терпение. Ни один наш снаряд не упал на Чер­нечу гору, зато артиллеристы, точно определив звуко­метрическими приборами местонахождение батареи по ту сторону горы, за один концентрированный налет на­весным огнем до основания разнесли немецкие орудия. Позже, когда развернулась Корсунь-Шевченковская битва, наши части, войдя в контакт с отрядами парти­зан, действовавшими в этом районе, искусным фланго­вым обходом заставили противника быстро и без сопро­тивления бежать. Таким образом могила была сох­ранена.

Еще раз постояв перед могилой, медленно, молча сходим вниз. Около самолета полно мальчишек. Лейте­нант Мерзляков, картинно опираясь на крыло, читает им лекцию о современной авиации.

-  Ну, так как же, облетим все кольцо? Ты только подумай, ведь ни один еще пилот не осуществил такого облета.

Мерзляков колеблется.

-  Боюсь, не хватит бензина.

Убеждаем, что бензина хватит, должно хватить, а это очень важно - наглядно засвидетельствовать пе­ред всем миром, что окружение завершено. И, наконец, не такая уж большая беда, если бензина немного не хватит. Ну, сядем у своих на вынужденную, дольем. В первый ли раз?

Лейтенант покосился на мальчишек, благоговейно слушавших наш разговор.

- Вот сейчас, орлы, увидите, на что способен этот человек,- подливает масла в огонь Рюмкин.

- Добро, летим по кругу,- соглашается, наконец, лейтенант Мерзляков.

Только как отсюда сняться - вот вопрос. С помо­щью ватаги мальчишек разворачиваем самолет на шос­се. Со страшным треском выруливаем на старт. Корот­кая пробежка. Подскок. И мы в воздухе.

Летим сначала вверх по Днепру над городом Каневом, над мостом, обрушенным в реку, над высоким, скалистым правым берегом, поросшим сосной, потом поворачиваем налево и вдоль линии фронта, которая безошибочно угадывается по дымкам взрывов и пожа­рищ, обходим кольцо окружения с запада, втягиваем­ся в перешеек. Теперь мы видим дымы боя справа и слева. Рюмкин с воздуха снимает Звенигородку, Горо­дище, Шполу, и до захода солнца мы благополучно при­земляемся на поле, совершив «кругосветный перелет».

Только здесь, на земле, все трое мы почти хором го­ворим:- Хорошо, что сегодня не было немецкой авиа­ции.

КОРСУНЬ-ШЕВЧЕНКОВСКОЕ ПОБОИЩЕ

Каждое утро полковник Лазарев, получив послед­нюю информацию, заштриховывает на своей карте ос­вобожденную территорию. Теперь окруженная группи­ровка сжалась до плацдарма величиной в несколько десятков квадратных километров. Называют новые и новые цифры трофеев, убитых, пленных. Цифры боль­шие. Они увеличиваются с каждым занятым селом.

Утром Рюмкину удалось слетать в несколько осво­божденных населенных пунктов. Он побывал в Городище и в самом Корсунь-Шевчеиковском. Прилетел оттуда со­вершенно-потрясенный и„ никому ничего не рассказав, бросился проявлять пленку. Проявил, отправил и теперь ходит по избе, все время повторяя:

- Вот это разгром! Нет, ребята, ничего подобного вы себе представить не можете.

А он же был в Сталинграде.

Мы просмотрели оставшиеся у него негативы. Не­сколько лент: всюду машины, танки, трупы, и в таком ко­личестве, что действительно трудно представить, какой вид имеет все это в натуре. Вереницы пленных, идущих по степи, по селам, которые они так старательно и бес­смысленно разрушали.

Корсунь-Шевченковское побоище, как называют в войсках эту новую битву на Днепре, приближается к кон­цу. Но, сконцентрировав теперь свои силы на неболь­шом плацдарме, противник продолжает отбиваться с уде­сятеренной яростью. Генерал-лейтенант Штеммерман вчера вторично отклонил наше предложение о сдаче. Командующий первой немецкой танковой армией гене­рал-полковник Хубе подвел свои восемь бронированных дивизий к внешней стороне кольца и, сосредоточив сот­ни танков на двух узких участках, пытается этими сталь­ными бивнями протаранить кольцо окружения.

Наши радисты все время перехватывают его короткие радиограммы, адресованные Штеммерману. Код рас­шифрован, разведчики читают их без затруднения: «Вы­полняя приказ фюрера, иду на помощь. Хубе», «Держи­тесь, я близко. Вы слышите меня? Хубе», «Еще сутки, и путь вам будет открыт. Готовьте встречное движение. Хубе»...

Пленные офицеры говорят, будто бы эти радиограм­мы читают в ротах. Но рассказывают и о другом. Среди офицерского состава  участились случаи  самоубийств.

Есть такие, которые открыто высказываются за капиту­ляцию. Командир эсэсовской бригады «Валония» аресто­вал несколько офицеров, бельгийцев по национальности, и судьба их неизвестна. Солдаты из-под полы торгуют нашими листовками - пропусками через фронт. Уже сложилась такса, обыкновенная листовка стоит пятна­дцать рейхсмарок, или паек хлеба, или коробку консер­вированного фарша. Листовка с фотографией председа­теля Союза немецких офицеров генерала фон Зейдлица с обращением этого Союза стоит почему-то дороже - за нее дают двадцать марок и можно получить серьез­ные вещи: складной нож, зажигалку и даже флягу...

Это что-то уже совсем новое. Такого не бывало и в Сталинграде.

Во всяком случае подполковник Зус усиливает печа­тание листовок с пропусками. Теперь ими просто засы­пают занятые врагом села.

Зима продолжает капризничать и удивлять своими сюрпризами. Утром мы ходили в гимнастерках, а к ночи поднялся буран, да такой густой и яростный, что не вид­но было вытянутой руки.

Ветер всю ночь неистовствовал в садике перед до­мом, где мы живем, качал яблони, бился в окна, в две­ри, сотрясал дом до самого основания. Мы проснулись от холода. На полу, возле дверей, косячками лежал на­метенный в щели снег. С трудом открыли заваленные снегом входные двери. Покатые сугробы лежали в са­дике и поднимались к самой крыше. Вот тебе и весна!..

Нанесли на карту последние данные обстановки. Сей­час окруженное кольцо сжалось до предела и перемес­тилось на юг к большому селу Шендеровка, которое враг ночью снова отбил у нас. Хубе одним своим клином довольно глубоко врезался в нашу оборону. Перемычка, отделявшая его от окружения, стала тоньше, сузилась километров до восьми. Танкам Хубе еще не удалось про­таранить ее, но он рвется вперед, несмотря на потери, которые ему уже нанесли и продолжают наносить наши артиллерийские заслоны, рвется, расплачиваясь десят­ками машин и сотнями жизней за каждый шаг. Положе­ние создалось острое. Наши танкисты контратакуют его фланг. Чем это закончится - трудно сказать, пока точно известно, что танкам Хубе еще нигде не удалось пробиться.

Несмотря на продолжающийся буран, бой на кольце идет яростный, упорный. Продвижение здесь измеряется метрами. Мне сказали, что ночью на танке, так как все другие средства передвижения совершенно бесполезны, наш командующий генерал армии Конев выехал к месту наиболее жестокого сражения.

Словом, под завьцзание метели за десяток километ­ров отсюда завершается последнее действие Корсунь-Шевченковской битвы, а мы все блокированы бураном. Кованов мечется по комнате, как тигр в клетке. Рюмкин бесится, стонет, словно у него болят зубы. Нет, кажется, никогда у нас не было такого тяжелого положения.

Утром, едва протерев глаза, все бросились к окнам.

Солнце. Волнистые островерхие сугробы кажутся в его свете голубыми, а тени возле них - синими. Ура! Летный день! Немедленно соединяемся по телефону с авиаторами. У них, наверное, тоже на душе посветлело. Капитан Иваненко необычайно приветлив. Он соглашает­ся даже прислать самолет с полной заправкой прямо на окраину нашего села.

В комнату вваливается Кованов. Он ходил за инфор­мацией. По дороге завернул на телеграф. Вид у него странный, какой-то тревожно-радостный, если вообще можно совместить на лице два таких противоположных выражения.

-  Корсунь-Шевченковское побоище завершено! - торжественно провозглашает он, а потом тихо кладет на стол телеграмму, которой его вызывают в Москву. Срочно. Немедленно.

Оказывается, его ожидает большое повышение. Имен­но это и огорчило фронтового журналиста, неутомимого охотника за интересными новостями. Нет, он не поедет. Он назначил своему начальству свидание у военного провода и теперь снова ходит по комнате, как тигр, вслух обдумывая неотразимые аргументы, которыми должен убедить упрямую Москву оставить его здесь, на горячем, наступающем фронте.

-  Не прощаюсь,- говорит он, когда мы с Рюмкиным выходим, торопясь к самолету, и даже отводит на­зад руки.

Мы желаем ему от души «стоять насмерть» и не сда­ваться.

Спешим на посадочную площадку. Идем прямо через сугробы. Самолет прекресно стоит на лыжах, а только же вчера его колеса грузли в непролазной грязюке.

Маршрут мы с летчиками намечаем следующий: про­летим над узловыми пунктами корсуньского побоища, сделаем несколько кругов над Городищем, оттуда вдоль дорог наступления пролетим до Корсунь-Шевченковско­го. Потом где-нибудь возле села Стеблев, где начался последний этап разгрома немецко-фашистской группиров­ки, они меня высадят, а домой я доберусь уже как бог даст.. .

Как изменился ландшафт со дня последнего нашего полета в Канев! Всюду, сколько охватывает взор, снеж­ные поля. Буран аккуратно прикрыл траншеи, окопы, снарядные воронки, одел всю степь снежной пеленой. Но Корсуньское побоище особенно грандиозно. Его сле­ды неизгладимы.

Уже от Лебедина мы видим на дорогах вмерзшие в землю машины, транспортеры, подводы. Чем дальше в глубину кольца, тем их больше. Улицы огромного села Городище загромождены вереницами трофейной техни­ки. Батареи, орудия и минометы, брошенные в переул­ках, занесены снегом. Даже железнодорожная насыпь, ведущая к Корсуню, забита машинами. Даю знак летчи­ку: не нужно делать круг, картина и так ясна.

До Корсуня можно лететь, не заглядывая в карту. Вехами служат машины, торчащие из снега. А вот нако­нец и сам Корсунь-Шевченковский - этот становой хре­бет окруженной группировки. Здесь мы снижаемся до предела, делаем несколько кругов. Так же, как и в Го­родище, улицы, переулки, бульвары города забиты тан­ками, орудиями, фургонами, машинами, сожженными и совершенно целыми,- огромная барахолка. Здесь, в го­роде, с самолета заметно то, что в поле уже спрятала метель: трупы, много трупов валяется на мостовой, на тротуарах, на перекрестках улиц. Это напоминает мне картины последних дней немецкой обороны в Сталингра­де, когда наши войска рассекали окруженную группи­ровку противника на части, а затем уже расправлялись с каждой из них в отдельности, уничтожая тех, кто ока­зывал сопротивление.

Я не разделяю мнения моих горячих коллег, пишу­щих сейчас о немцах: «бегут», «спасаются», «дезоргани­зованы», «деморализованы». Нет, немецкий солдат еще стоек. Он умеет выполнять приказ. Но вот приказы эти уже не отличаются ни логикой военного мышления, ни остротой, замыслов полководцев. И если уже применительно к этой операции и говорить о дезорганизации, о потере мужества, то это скорее относится в адрес коман­дования, причем именно верховного командования, ко­торое решило любой ценой оборонять свой «смелянско-мироновский выступ».

УЛЬТИМАТУМ

Командующему 12-м армейским корпусом, командующему I1 армейским корпусом.

Командирам 112-й, 88-й, 82-й, 72-й, 167~й, 168-й, 57-Й и 332-й пехотных дивизий, 213-й охранной дивизии, танковой дивизии СС «Викинг», мотобригады «Валлония».

Всему офицерскому составу немецких войск, окруженных а районе Корсунь-Шеаченковский.

42-й и 11-й армейские корпуса немецкой армии находятся а полном окружении. Войска Красной Армии железным кольцом окружили эту группировку. Кольцо окружения всё больше сжимается. Ваши надежды на спасение напрасны.

3, 11, 13, 16, 17 и 24 немецкие танковые дивизии, которые спешили к Вам на помощь, были разбиты при попытке пробиться к вам, их остатки были взяты в окружение и уничтожены,

Попытки помочь Вам боеприпасами и горючим через посредство транспортных самолетов - провалились. Только за два дня, 3 н 4 февраля наземными и воздушными силами Красной Армии сбито более ста самолетов

Вы, как командиры и офицеры окруженных частей, отлично понимаете, что не имеется никаких реальных возможностей прорвать кольцо окружения.

Ваше положение безнадежно и дальнейшее сопротивление бессмысленно. Оно приведет к огромным жертвам среди немецких солдат и офицеров.

Во избежание ненужного кровопролития, мы предлагаем Вам   принять следующие условия капитуляции:

1. Все окруженные немецкие войска во главе с Вами и Вашими штабами немедленно прекращают боевые действия.

2. Вы передаете нам весь личный состав, все оружие, боевое снаряжение, транспортные средства и всю технику неповрежденными.

Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность, а после окончания войны возвращение в Германию, или в какую-либо другую страну по личному выбору военнопленных.

Всему личному составу сдавшихся частей будут сохранены форма, знаки различия и ордена, личная собственность и ценности, а старшему офицерскому составу, кроме того, будет сохранено холодное оружие. Всем раненым и больным будет оказана медицинская помощь.

Всем сдавшимся офицерам, унтер-офицерам и солдатам будет обеспечено немедленное питание.

Ваш ответ ожидается в 11.00 9 феврали 1944 года по московскому времени в письменной форме через Ваших личных представителей, которым надлежит ехать легковой машиной с белым флагом по дороге, идущей от Корсунь-Шевченковский через Стеблев на Хировка.

Ваш представитель будет встречен уполномоченным русским офицером в районе восточной окраины Хкроака 9 февраля 1944 года в 11.00 по московскому времени.

Если Вы отклоните наше предложение сложить оружие, то войска Красной Армии и Воздушного флота начнут действия по уничтожению окруженных войск, и ответственность за их уничтожение понесете Вы.

Представитель Ставки Верховного Командования Маршал Советского Союза ЖУКОВ, Командующий 1-м Украинским фронтом Генерал армии Ватутин, Командующий 2-м Украинским фронтом Конев

За Корсунем - большой вражеский аэродром. Навер­ное, метель помешала взлететь этим тяжелым грузовым самолетам, снабжавшим в последние дни окруженных. Часть их подбита или перевернулась при взлете. Но не­которые все еще стоят рядами, в шахматном порядке, целехонькие. Начал считать, но сбился: много.

Возле Стеблева, как договорились, снижаемся и са­димся без всяких приключений.

Оставив самолет в распоряжение Рюмкина, продол­жаю путь пешком. Это довольно-таки тяжело: сугробы, а под ними болото. Едва нахожу штаб одной из бригад танковой армии генерала Ротмистрова. Прошу везде­ход - объехать поле боя. Но и на нем не пройдешь по таким сугробам. Дух только что одержанной победы де­лает танкистов очень щедрыми: они дают танк «Т-34». Его придется отправлять на рембазу.

На танке двигаемся в Шендеровку. Танк бурчит, ре­вет, дергается, грудью проламывая сугробы, перегоро­дившие дорогу, но идет быстро. Прекрасная  машина!

Зимняя дорога извивается, исчезая в лесу, поднимает­ся на холм. Здесь перед нами и открывается поле вели­кой битвы.

Около дороги справа, слева, на холме, увенчанном топографической башней, и в низменности, подходящей к дороге, далеко, сколько охватывает взор,- обледенев­шие тела в серо-зеленых шинелях. Очень похоже на зна­менитую картину Верещагина. А вдоль дороги, вьющей­ся в направлении села, повозки, скелеты сожженных машин, брошенные батареи...

Мы долго кружимся по полям и дорогам, между Комаровкой и селами Почапинцы и Журжинцы, рассматри­вая картину побоища. Танкисты довольны, щедро угоща­ют меня этим зрелищем - что ж, ведь и они творили всю эту победу. Кажется, нет возможности посчитать потери, понесенные здесь противником. Мимо мертвых дорогами ковыляют живые. Одна из колонн пленных, пешком следующая из Шендеровки на Городище, растя­нулась на несколько километров. Грязные, оборванные немцы, шатаясь от утомления и истощения, идут, глубо­ко засунув руки в рукава, втянув головы в плечи. Бойцы-автоматчики, вопреки правилам конвойной службы, идут табунцом, покуривая, беседуя между собой с благодуш­ным настроением. Это, конечно, не дело. Идти им надле­жит по обеим сторонам колонны, через соответствующие интервалы. Однако пленные так измучены в прошедших боях, испытали такой страх, что вряд ли кому из них придет в голову удирать.

В селе Журжинцы мне показали только что найден­ный и доставленный сюда с поля боя труп в генераль­ском мундире. Пожилой лысый человек, худое, давно не бритое лицо. На голове продолговатый шрам - то ли от раны, полученной на войне, или, что вероятнее, от сабли на студенческой дуэли. Узкие руки с костлявыми узловатыми пальцами. Поношенный мундир с генераль­скими погонами. Добротные шевровые сапоги на меху, покрытые болотной грязью. В кармане найдены доку­менты: военное свидетельство на имя генерал-лейтенан­та Штеммермана, разрешение на охоту в заповеднике, несколько писем из дома, семейные фотографии.

Так вот он, командующий корсунь-шевченковской группировкой, человек, дважды отклонивший наше пред­ложение о капитуляции, погубивший десятки тысяч сол­дат,- погубивший напрасно, то ли из доктринерского упрямства, присущего еще старой рейхсверовской шко­ле, то ли из-за лживого понимания офицерской чести, а вернее всего, как это было в Сталинграде, из-за стра­ха перед Гитлером.

Как бы там ни было, он не удрал на самолете, как это сделали высшие офицеры его штаба, не покинул своих солдат. Он остался с ними и погиб солдатской смертью. А может быть, это своеобразное самоубийство? Кто знает и кто сможет это когда-нибудь узнать?

 ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ОБЕД

Захожу в шендеровскую школу, одно из немногих сохранившихся помещений, где бивуачным порядком расположился штаб танковой бригады. Командир брига­ды, полковник, старый знакомый, оказывается гостепри­имным хозяином. Трофеев хоть отбавляй, и он устраи­вает обед в честь командиров разных родов войск, остановившихся здесь.

За обедом достигается «полное взаимодействие всех родов войск». Едят и пьют, а разговор идет о только что закончившейся операции. В связи с тем, что здесь со­брались активные участники битвы, их рассказы дали возможность восстановить полную картину происшедше­го в этом селе за последние дни.

Два дня тому назад окруженный, гонимый отчаянным страхом расплаты, противник отбил у нас это большое село. Поднявшаяся метель, казалось, хотя бы временно исключала возможность налетов с воздуха. Страшная была эта последняя ночь окруженной группировки. Ис­тощенные, потрясенные безнадежностью, голодные сол­даты врывались в дома, в кладовые, риги. Все съедоб­ное, что удавалось отыскать, немедленно уничтожалось. Коров пристреливали и тут же рвали на части, варили и жарили мясо на разожженных на улицах кострах и даже в пламени пожаров, надев куски на штыки. Возле пойманных кур разгорались драки, вокруг бочки с кислой капустой, вытащенной из погреба, устраивался банкет.

Пока окруженные таким образом «отдыхали», гене­рал Конев, прибыв на танке в небольшое село Моринцы, готовил со своей оперативной группой последний ре­шающий удар. Чтобы не дать генералу Хубе, все еще имевшему сильную танковую группу и не терявшему на­дежды пробиться к окруженным, возобновить атаку, он решил нанести удар, не ожидая окончания метели.

Узкая горловина перекрывалась пятью полосами войск, артиллерийскими, пулеметными заслонами, раз­вернутыми в обе стороны, пехотными засадами, перед которыми была поставлена задача, чтобы «и заяц не проскочил» сквозь горловину, и сосредоточенными на флангах ожидаемого прорыва танковыми силами, кото­рые по первому сигналу должны были обрушиться на врага. Здесь же, в центре горловины, в лесочке ожидали приказ казачьи части.

С вечера, когда вражеские атаки утихли, началось перемещение наших войск на новые позиции. Трудное перемещение. Артиллеристам приходилось в некоторых местах на руках перекатывать орудия. Но согласованные усилия сотен человеческих воль, сплоченных надеждой на близкую победу, сделали то, что были бессильны сделать совершеннейшие и мощные тягачи. Пулеметчики копали себе гнезда на полянах, на высотках, долбя лопатками промерзшую землю.

В двадцать два часа, когда буран разыгрался в пол­ную силу, генерал армии Конев связался по телефону с командиром авиаполка и предложил найти желающих лететь в этот буран на бомбардировку противника в Шендеровке.

Метель бушевала. «Видимость была нолевая. Белая вьюга кружилась над полем. Летный состав выстроился возле своих машин.

- Кто вызовется добровольно летать на бомбарди­ровку объектов противника - шаг вперед.

Вся шеренга сделала этот шаг. Лететь на бомбарди­ровку вызвался весь полк.

 НЕВЕРОЯТНО, НО ФАКТ...

Это был комсомольский, как официально его имено­вали, легкобомбардировочный полк, оснащенный знаме­нитыми «У-2», которые на разных фронтах в зависимос­ти от климата называли по-разному: на севере - «куро­патками», в наших калининских краях - «огородника­ми», здесь, на Украине,- «кукурузниками». Несмотря на эти шутливые клички, самолет этот стал любимцем ар­мии и делал свое дело не хуже собратьев - совершен­нейших моделей.

Он незаменим для связи, для разведки, для полетов в партизанские тылы. Уже в Сталинграде его применяли для ночных бомбардировок, и именно он породил в пе­чати противника слух о том, что наша армия приняла на вооружение новый самолет, который может застыть в воздухе и чуть ли не ложить бомбы прямо в окопы. Проверить эти слухи немцам долго не удавалось, ибо, если машину сбивали, она, сделанная из фанеры и пер­кали, сгорала до основания.

На Днепре в составе нашего фронта действовали два таких легкобомбардировочных авиаполка - комсомоль­ский и женский.

Прямо не знаю, что скажут со временем специалис­ты авиационной стратегии. Поверят ли они, что в такую вот метель, при сильном ветре, маленькие самолеты умудрялись не только подняться в воздух, но и выйти на цель и начать бомбардировку. Через час сквозь завыва­ния метели противник услышал тарахтение моторов, над головами в снеговой мгле прогремели взрывы. Огненные столбы пожаров разорвали пелену бурана. Над последним пристанищем окруженных будто встал яркий маяк, на который теперь уже безошибочно выходили само­леты.

Зарево пожара, поднявшееся над селом, было хоро­шо видно и с земли. К летчикам присоединились артил­леристы. Теперь не только снежный, но и огненный вихрь бушевал над теми, кто, одеваясь на ходу, выбегал из хат. Оставаться в Шендеровке стало невозможно, так как при большой сосредоточенности каждый осколок мог найти жертву. Потери окруженных все увеличивались.

Генерал Штеммерман приказал выстроить войска в две огромные многотысячные колонны. Во главе их были поставлены остатки эсэсовской бригады «Валлония». Она должна была служить бивнем, который, как предусмат­ривалось, рассечет наши заслоны, пробьет в кольце брешь. За ней в пробоину должна была хлынуть осталь­ная масса войск и в их центре - штабы со всем своим добром. Генерал Хубе, командовавший войсками, про­бивавшимися к окруженным, был осведомлен об этой операции и обещал начать встречный бой.

Перед походом, как свидетельствуют военнопленные, им выдали четырехдневную порцию шнапса И вот в кон­це ночи две огромные колонны, растянувшиеся на мно­гие километры, вышли из Шендеровки на юг. Это был поход отчаяния, и то, что вся эта утомленная, потеряв­шая веру, голодная масса людей двигалась в походе компактным строем, было безусловной ошибкой коман­дования врага. Так во всяком случае единодушно говори­ли наши командиры, собравшиеся за столом гостеприим­ного танкиста.

И в самом деле, разве не проще было рассредоточить эти массы, растечься, растаять во мраке метельной ночи, рассеяться на десятки и сотни мелких групп, которые могли бы в подавляющем своем большинстве без боль­шого труда просочиться сквозь заслоны, как вода сквозь решето? Часто с успехом делали так наши крупные час­ти, которые были окружены в первый период войны. Од­нако так могли действовать только солдаты, вооружен­ные не только хорошей техникой, но и высокой идеей. Штеммерман знал своих солдат, знал, что они дисципли­нированные и стойкие, когда офицер стоит у них за спи­ной и когда на них действует гипноз приказа. Но он знал, наверное, и то, что когда он рассредоточит остатки своих частей, лишив их офицерского пистолета у затылка и страшного призрака гестапо за спиной, части эти превра­тятся в стадо и солдаты поднимут руки.

Думаю, что именно эти соображения и заставили Штеммермана толкнуть свои части в «поход отчаяния», как называют его пленные офицеры.

Генералу Коневу сразу же доложили о начале дви­жения шендеровской группы. Решив пока что не трогать свои резервы, он приказал войскам, стоявшим на перед­ней линии, отражать натиск. Завязался бой. Окружен­ные сражались отчаянно. Их было так много и сражались они так яростно, что наши передовые части под их на­тиском несколько подались назад.

Колоннам противника удалось втянуться в долины. Они, наверное, вздохнули свободнее, ибо действительно горловина, отделявшая их от армии Хубе, была не так широка. Но в этот момент был отдан приказ открыть с фронта и с флангов шквальный огонь. В голых долинах спрятаться негде. Огненный вал косил людей, как траву.

Тогда передовые эсэсовские части метнулись на юг, где невдалеке были рощицы и, казалось, возможно спа­сение. Но и здесь их встретили пулеметным ливнем. Около часа гремела артиллерия, и колонны врага, еще недавно стойкие, дисциплинированные, превращались мало-помалу в метавшуюся по полю толпу, Многие под­нимали руки, сдаваясь в плен. Их сразу же отводили в тыл. Но общее сопротивление продолжало оставаться яростным.

Чтобы сломить его, генерал Конев ввел в бой кава­лерию. Она мало применялась в этой войне. Что ни го­вори, в век моторов, в каждом из которых заложено много лошадиных сил, лошади вообще-то нечего де­лать- очень она уязвима при современной плотности огня. Но в этой операции конники оказались на высоте, потому что укреплений, пулеметных гнезд у противника не было. На главных же направлениях вражеских колонн действовали танкисты.

Сеча продолжалась до утра. Когда рассвело, отдель­ные немецкие офицеры, собрав вокруг себя боевые груп­пы, все еще пытались организованно пробиться к лесу. Действовали они умело, пробивались яростно, но вряд ли многим из них удалось переступить этот «круг смер­ти», как его называли пленные солдаты. Отдельные (группами, конечно) прорвались. Корсунь-Шевченковское побоище закончилось.

Write a comment

  • Required fields are marked with *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.
 
Auth
Posts: 1
Comment
xOdXphdFQx
Reply #1 on : Fri March 08, 2013, 07:53:44
That's a geunneily impressive answer.
 Последние фотографии Леонида Горбенко

   Леонид Горбенко с друзьями в день своего 70-летия
24.12.
2011
Открыт памятникНа старом кладбище увековечен образ первого всенародного губернатора
10.08.
2010
Батяня ушёл из жизниЕго преждевременная кончина стала тяжелой утратой
10.07.
2010
Реабилитирован. Решение суда вступило в законную силу С благодарностью и наилучшими пожеланиями судьям
30.01.
2010
Леонид Горбенко награжден медалью Совета Федерации 70-75% предложений Парламента отправлялись из Совета Федерации на доработку. Сейчас все там единогласно